Стихи
Литература -> Стихи
   

Андрей Андреевич
Вознесенский


* * *
Стихи не пишутся - случаются,
как чувства или же закат.
Душа - слепая соучастница.
Не написал - случилось так.

1973

Песня вечерняя 

Ты молилась ли на ночь, берёза? 
Вы молились ли на ночь, 
запрокинутые озёра 
Сенеж, Свитязь и Нарочь? 

Вы молились ли на ночь, соборы 
Покрова и Успенья? 
Покурю у забора. 
Надо, чтобы успели. 

Ты молилась ли на ночь, осина? 
Труд твой будет обильный. 
Ты молилась, Россия? 
Как тебя мы любили! 

 
* * *
Не отрекусь 
от каждой строчки прошлой - 
от самой безнадёжной и продрогшей 
из актрисуль. 

Не откажусь 
от жизни торопливой, 
от детских неоправданных трамплинов 
и от кощунств. 

Не отступлюсь - 
«Ни шагу! Не она ль за нами?» 
Наверное, с заблудшими, лгунами... 
Мой каждый куст! 

В мой страшный час, 
хотя и бредовая, 
поэзия меня не предавала, 
не отреклась. 

Я жизнь мою 
в исповедальне высказал. 
Но на весь мир транслировалась исповедь. 
Всё признаю. 

Толпа кликуш 
ждёт, хохоча, у двери: 
«Кус его, кус!» 
Всё, что сказал, вздохнув, удостоверю. 
Не отрекусь. 


Сага

Ты меня на рассвете разбудишь, 
проводить необутая выйдешь. 
Ты меня никогда не забудешь. 
Ты меня никогда не увидишь. 

Заслонивши тебя от простуды, 
я подумаю: «Боже всевышний! 
Я тебя никогда не забуду. 
Я тебя никогда не увижу». 

Эту воду в мурашках запруды, 
это Адмиралтейство и Биржу 
я уже никогда не забуду 
и уже никогда не увижу. 

Не мигают, слезятся от ветра 
безнадежные карие вишни. 
Возвращаться — плохая примета. 
Я тебя никогда не увижу. 

Даже если на землю вернёмся 
мы вторично, согласно Гафизу, 
мы, конечно, с тобой разминёмся. 
Я тебя никогда не увижу. 

И окажется так минимальным 
наше непониманье с тобою 
перед будущим непониманьем 
двух живых с пустотой неживою. 

И качнётся бессмысленной высью 
пара фраз, залетевших отсюда: 
«Я тебя никогда не забуду. 
Я тебя никогда не увижу». 
                        
1977 


Сон

Я шёл вдоль берега Оби, 
я селезню шёл параллельно. 
Я шёл вдоль берега любви, 
и вслед деревни мне ревели. 

И параллельно плачу рек, 
лишённых лаянья собачьего, 
финально шёл XX век, 
крестами ставни заколачивая. 

И в городах, и в хуторах 
стояли Инги и Устиньи, 
их жизни, словно вурдалак, 
слепая высосет пустыня. 

Кричала рыба из глубин: 
«Возьми детей моих в котомку, 
но только реку не губи! 
Оставь хоть струйку для потомства». 

Я шёл меж сосен голубых, 
фотографируя их лица, 
как жертву, прежде чем убить, 
фотографирует убийца. 

Стояли русские леса, 
чуть-чуть подрагивая телом. 
Они глядели мне в глаза, 
как человек перед расстрелом. 

Дубы глядели на закат. 
Ни Микеланджело, ни Фидий, 
никто их краше не создаст. 
Никто их больше не увидит. 

«Окстись, убивец-человек!» — 
кричали мне, кто были живы. 
Через мгновение их всех 
погубят взрывы. 

«Окстись, палач зверей и птиц, 
развившаяся обезьяна! 
Природы гениальный смысл 
уничтожаешь ты бездарно». 

И я не мог найти Тебя 
среди абсурдного пространства, 
и я не мог найти себя, 
не находил, как ни старался. 

Я понял, что не будет лет, 
не будет века двадцать первого, 
что времени отныне нет. 
Оно на полуслове прервано... 

Земля пустела, как орех. 
И кто-то в небе пел про это: 
«Червь, человечек, короед, 
какую ты сожрал планету!..» 

1983 


Ностальгия по-настоящему

Я не знаю, как остальные, 
но я чувствую жесточайшую 
не по прошлому ностальгию — 
ностальгию по настоящему. 

Будто послушник хочет к Господу, 
ну а доступ лишь к настоятелю — 
так и я умоляю доступа 
без посредников к настоящему. 

Будто сделал я что-то чуждое, 
или даже не я — другие. 
Упаду на поляну — чувствую 
по живой земле ностальгию. 

Нас с тобой никто не расколет. 
Но когда тебя обнимаю — 
обнимаю с такой тоскою, 
будто кто-то тебя отнимает. 

Одиночества не искупит 
в сад распахнутая столярка. 
Я тоскую не по искусству, 
задыхаюсь по настоящему. 

Когда слышу тирады подленькие 
оступившегося товарища, 
я ищу не подобья — подлинника, 
по нему грущу, настоящему. 

Всё из пластика - даже рубища. 
Надоело жить очерково. 
Нас с тобою не будет в будущем, 
а церковка... 

И когда мне хохочет в рожу 
идиотствующая мафия, 
говорю: «Идиоты — в прошлом. 
В настоящем рост понимания». 

Хлещет чёрная вода из крана, 
хлещет ржавая, настоявшаяся, 
хлещет красная вода из крана, 
я дождусь — пойдёт настоящая. 

Что прошло, то прошло. К лучшему. 
Но прикусываю, как тайну, 
ностальгию по-настоящему. 
Что настанет. Да не застану. 

1975 


* * *
Дорогие литсобратья! 
Как я счастлив оттого, 
что средь общей благодати 
меня кроют одного. 

Как овечка чёрной шерсти, 
я не зря живу свой век — 
оттеняю совершенство 
безукоризненных коллег. 

1975 


Муравей

Он приплыл со мной с того берега, 
заблудившись в лодке моей. 
Не берут его в муравейники. 
С того берега муравей. 

Чёрный он, и яички беленькие, 
даже, может быть, побелей... 
Только он муравей с того берега, 
с того берега муравей. 

С того берега он, наверное, 
как католикам старовер, 
где иголки таскать повелено 
остриями не вниз, а вверх. 

Я б отвёз тебя, чёрта беглого, 
да в толпе не понять — кто чей. 
Я и сам не имею пеленга 
того берега, муравей. 

Того берега, где со спелинкой 
земляниковые бока... 
Даже я не умею пеленга, 
чтобы сдвинулись берега! 

Через месяц на щепке, как Беринг, 
доплывёт он к семье своей, 
но ответят ему с того берега: 
«С того берега муравей». 

1973 


Заповедь

Вечером, ночью, днём и с утра 
благодарю, что не умер вчера. 

Пулей противника сбита свеча. 
Благодарю за священность обряда. 
Враг по плечу - долгожданнее брата, 
благодарю, что не умер вчера. 

Благодарю, что не умер вчера 
сад мой и домик со старой терраской, 
был бы вчерашний, позавчерашний, 
а поутру зацвела мушмула! 

И никогда б в мою жизнь не вошла 
ты, что зовёшься греховною силой - 
чисто, как будто грехи отпустила, 
дом застелила - да это ж волшба! 

Я б не узнал, как ты утром свежа! 
Стал бы будить тебя некий мужчина. 
Это же умонепостижимо! 
Благодарю, что не умер вчера. 

Проигрыш чёрен. Подбита черта. 
Нужно прочесть приговор, не ворча. 
Нужно, как Брумель, начать с «ни черта». 
Благодарю, что не умер вчера. 

Существование - будто сестра, 
не совершай мы волшебных ошибок. 
Жизнь - это точно любимая, ибо 
благодарю, что не умер вчера. 

Ибо права не вражда, а волшба. 
Может быть, завтра скажут: «Пора!» 
Так нацарапай с улыбкой пера: 
«Благодарю, что не умер вчера». 

1972 


Песня акына

Не славы и не коровы, 
не шаткой короны земной — 
пошли мне, господь, второго, — 
чтоб вытянул петь со мной! 

Прошу не любви ворованной, 
не милостей на денёк — 
пошли мне, господь, второго, — 
чтоб не был так одинок. 

Чтоб было с кем пасоваться, 
аукаться через степь, 
для сердца, не для оваций, 
на два голоса спеть! 

Чтоб кто-нибудь меня понял, 
не часто, ну, хоть разок. 
Из раненых губ моих поднял 
царапнутый пулей рожок. 

И пусть мой напарник певчий, 
забыв, что мы сила вдвоём, 
меня, побледнев от соперничества, 
прирежет за общим столом. 

Прости ему. Пусть до гроба 
одиночеством окружён. 
Пошли ему, бог, второго — 
такого, как я и он. 

1971 


Тишины!

Тишины хочу, тишины!.. 
Нервы, что ли, обожжены? 
Тишины... 
          чтобы тень от сосны, 
щекоча нас, перемещалась, 
холодящая словно шалость, 
вдоль спины, до мизинца ступни. 

Тишины... 
Звуки будто отключены. 
Чем назвать твои брови с отливом? 
Понимание - молчаливо. 
Тишины. 

Звук запаздывает за светом. 
Слишком часто мы рты разеваем. 
Настоящее - неназываемо. 
Надо жить ощущением, цветом. 

Кожа тоже ведь человек, 
с впечатленьями, голосами. 
Для неё музыкально касанье, 
как для слуха - поёт соловей. 

Как живется вам там, болтуны, 
чай, опять кулуарный авралец? 
горлопаны не наорались? 
Тишины... 

Мы в другое погружены: 
в ход природ неисповедимый. 
И по едкому запаху дыма 
мы поймём, что идут чабаны. 

Значит, вечер. Вскипает приварок. 
Они курят, как тени тихи. 

И из псов, как из зажигалок, 
светят тихие языки. 

1963 


Прощание с Политехническим
       (Большой аудитории посвящаю)
                 
В Политехнический! 
В Политехнический! 
По снегу фары шипят яичницей. 
Милиционеры свистят панически. 
Кому там хнычется?! 
В Политехнический! 

Ура, студенческая шарага! 
А ну, шарахни 
по совмещанам свои затрещины! 
Как нам мещане мешали встретиться! 

Ура вам, дура 
в серьгах-будильниках! 
Ваш рот, как дуло, 
разинут бдительно. 
Ваш стул трещит от перегрева. 
Умойтесь! Туалет - налево. 

Ура, галёрка! Как шашлыки, 
дымятся джемперы, пиджаки. 
Тысячерукий, как бог языческий, 
Твое Величество - 
                  Политехнический! 

Ура, эстрада! Но гасят бра. 
И что-то траурно звучит «ура». 

12 скоро. Пора уматывать. 
Как ваши лица струятся матово. 
В них проступают, как сквозь экраны, 
все ваши радости, досады, раны. 

Вы, третья с краю, 
с копной на лбу, 
я вас не знаю. 
Я вас люблю! 

Чему смеётесь? Над чем всплакнёте? 
И что черкнёте, косясь, в блокнотик? 
Что с вами, синий свитерок? 
В глазах тревожный ветерок... 

Придут другие - ещё лиричнее, 
но это будут не вы - 
                     другие. 
Мои ботинки черны, как гири. 
Мы расстаёмся, Политехнический! 

Нам жить не долго. Суть не в овациях. 
Мы растворяемся в людских количествах 
в твоих просторах, 
                   Политехнический. 
Невыносимо нам расставаться. 

Я ненавидел тебя вначале. 
Как ты расстреливал меня молчанием! 
Я шёл как смертник в притихшем зале. 
Политехнический, мы враждовали! 

Ах, как я сыпался! Как шла на помощь 
записка искоркой электрической... 
Политехнический, 
                 ты это помнишь? 
Мы расстаёмся, Политехнический. 

Ты на кого-то меня сменяешь, 
но, понимаешь, 
пообещай мне, не будь чудовищем, 
забудь 
       со стоющим! 

Ты ворожи ему, храни разиню. 
Политехнический - 
                  моя Россия! - 
ты очень бережен и добр, как бог, 
лишь Маяковского не уберёг... 

Поэты падают, 
дают финты 
меж сплетен, патоки 
и суеты, 
но где б я ни был - в земле, на Ганге, - 
ко мне прислушивается 
                      магически 
гудящей 
        раковиною 
                  гиганта 
ухо 
Политехнического! 

1962 


Параболическая баллада

Судьба, как ракета, летит по параболе 
Обычно — во мраке и реже — по радуге. 

Жил огненно-рыжий художник Гоген, 
Богема, а в прошлом — торговый агент. 
Чтоб в Лувр королевский попасть из Монмартра, 
Он дал кругаля через Яву с Суматрой! 

Унёсся, забыв сумасшествие денег, 
Кудахтанье жён, духоту академий. 
Он преодолел тяготенье земное. 
Жрецы гоготали за кружкой пивною: 
«Прямая — короче, парабола — круче, 
Не лучше ль скопировать райские кущи?» 

А он уносился ракетой ревущей 
Сквозь ветер, срывающий фалды и уши. 
И в Лувр он попал не сквозь главный порог — 
Параболой гневно пробив потолок! 

Идут к своим правдам, по-разному храбро, 
Червяк — через щель, человек — по параболе. 

Жила-была девочка, рядом в квартале. 
Мы с нею учились, зачёты сдавали. 
Куда ж я уехал! И чёрт меня нёс 
Меж грузных тбилисских двусмысленных звёзд! 

Прости мне дурацкую эту параболу. 
Простывшие плечики в чёрном парадном... 
О, как ты звенела во мраке Вселенной 
Упруго и прямо — как прутик антенны! 
А я всё лечу, приземляясь по ним — 
Земным и озябшим твоим позывным. 
Как трудно даётся нам эта парабола!.. 

Сметая каноны, прогнозы, параграфы, 
Несутся искусство, любовь и история — 
По параболической траектории! 

В Сибирь уезжает он нынешней ночью. 

А может быть, всё же прямая — короче? 

1959 


ВОЙНА 

С иными мирами связывая,
глядят глазами отцов
дети —
       широкоглазые
перископы мертвецов.



Первый лёд

Мёрзнет девочка в автомате, 
Прячет в зябкое пальтецо 
Всё в слезах и губной помаде 
Перемазанное лицо. 

Дышит в худенькие ладошки. 
Пальцы - льдышки. В ушах - серёжки. 

Ей обратно одной, одной 
Вдоль по улочке ледяной. 

Первый лёд. Это в первый раз. 
Первый лёд телефонных фраз. 

Мёрзлый след на щеках блестит - 
Первый лёд от людских обид. 

1959 


* * *
Кто мы — фишки или великие?
Гениальность в крови планеты.
Нету «физиков», нету «лириков» —
Лилипуты или поэты!
 
Независимо от работы
Нам, как оспа, привился век.
Ошарашивающее — «Кто ты?»
Нас заносит, как велотрек.
 
Кто ты? Кто ты? А вдруг — не то?
Как Венеру шерстит пальто!
Кукарекать стремятся скворки,
Архитекторы — в стихотворцы!
 
Ну, а ты?..
Уж который месяц —
В звезды метишь, дороги месишь...
Школу кончила, косы сбросила,
Побыла продавщицей — бросила.
 
И опять и опять, как в салочки,
Меж столешниковых афиш,
Несмышленыш,
         олешка,
              самочка,
Запыхавшаяся, стоишь!..
 
Кто ты? Кто?!— Ты глядишь с тоскою
В книги, в окна — но где ты там?—
Припадаешь, как к телескопам,
К неподвижным мужским зрачкам...
 
Я брожу с тобой, Верка, Вега...
Я и сам посреди лавин,
Вроде снежного человека,
Абсолютно неуловим.
 
1959 

 
ПЕСЧАНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК 
  (Стихи для детей)

Человек бежит песчаный
по дороженьке печальной.

На плечах красиво сшита
майка в дырочках, как сито.

Не беги, теряя вес,
можешь высыпаться весь!

Но не слышит человек,
продолжает быстрый бег.

Подбегает он к Москве —
остается ЧЕЛОВЕ...

Губы радостно свело —
остается лишь ЧЕЛО...

Майка виснет на плече —
от него осталось ЧЕ...
. . . . . . . . . . . . . .
Человечка нет печального.
Есть дороженька песчаная...


СКУКА
 
Скука — это пост души,
когда жизненные соки
помышляют о высоком.
Искушеньем не греши.

Скука — это пост души,
это одинокий ужин,
скучны вражьи кутежи,
и товарищ вдвое скучен.

Врет искусство, мысль скудна.
Скучно рифмочек настырных.
И любимая скучна,
словно гладь по-монастырски.

Скука — кладбище души,
ни печали, ни восторга,
все трефовые тузы
распускаются в шестерки.

Скукотища, скукота...
Скука создавала Кука,
край любезнейший когда
опротивеет, как сука!

Пост великий на душе.
Скучно зрителей кишевших.
Все духовное уже
отдыхает, как кишечник.

Ах, какой ты был гурман!
Боль примешивал, как соус,
в очарованный роман,
аж посасывала совесть...

Хохмой вывернуть тоску?
Может, кто откусит ухо?
Ку-ку!
Скука.

Помесь скуки мировой
с нашей скукой полосатой.
Плюнешь в зеркало — плевок
не достигнет адресата.

Скучно через полпрыжка
потолок достать рукою.
Скучно, свиснув с потолка,
не достать паркет ногою.



БАЛЛАДА ТОЧКИ 

«Баллада? О точке?! О смертной пилюле?!.»
Балда!
Вы забыли о пушкинской пуле!

Что ветры свистали, как в дыры кларнетов,
В пробитые головы лучших поэтов.
Стрелою пронзив самодурство и свинство,
К потомкам неслась траектория свиста!
И не было точки. А было —— начало.

Мы в землю уходим, как в двери вокзала.
И точка тоннеля, как дуло, черна...
В бессмертье она?
Иль в безвестность она?..

Нет смерти. Нет точки. Есть путь пулевой —-
Вторая проекция той же прямой.

В природе по смете отсутствует точка.
Мы будем бессмертны.
               И это —— точно!



ОЗЕРО СВИТЯЗЬ 

Опали берега осенние.
Не заплывайте. Это омут.
А летом озеро — спасение
тем, кто тоскуют или тонут.

А летом берега целебные,
как будто шина, надуваются
ольховым светом и серебряным
и тихо в берегах качаются.

Наверное, это микроклимат.
Услышишь, скрипнула калитка
или колодец журавлиный —
все ожидаешь, что окликнут.

Я здесь и сам живу для отзыва.
И снова сердце разрывается —
дубовый лист, прилипший к озеру,
напоминает Страдивариуса.



ФИАЛКИ 
          А. Райкину

Боги имеют хобби,
бык подкатил к Европе.
Пару веков спустя
голубь родил Христа.
Кто же сейчас в утробе?

Молится Фишер Бобби.
Вертинские вяжут (обе).
У Джоконды улыбка портнишки,
чтоб булавки во рту сжимать.
Любитель гвоздик и флоксов
в Майданеке сжег полглобуса.

Нищий любит сберкнижки
коллекционировать!
Миров — как песчинок в Гоби!
Как ни крути умишком,
мы видим лишь божьи хобби,
нам Главного не познать.

Боги имеют слабости.
Славный хочет бесславности.
Бесславный хлопочет: «Ой бы,
мне бы такое хобби!»

Боги желают кесарева,
кесарю нужно богово.
Бунтарь в министерском кресле,
монашка зубрит Набокова.
А вера в руках у бойкого.

Боги имеют баки —
висят на башке пускай,
как ручка под верхним баком,
воду чтобы спускать.
Не дергайте их, однако.

Но что-то ведь есть в основе?
Зачем в золотом ознобе
ниспосланное с высот
аистовое хобби
женскую душу жмет?

У бога ответов много,
но главный: «Идите к богу!»...

...Боги имеют хобби —
уставши миры вращать,
с лейкой, в садовой робе
фиалки выращивать!

А фиалки имеют хобби
выращивать в людях грусть.
Мужчины стыдятся скорби,
поэтому отшучусь.

«Зачем вас распяли, дядя?!» —
«Чтоб в прятки водить, дитя.
Люблю сквозь ладонь подглядывать
в дырочку от гвоздя».



ЗАПОВЕДЬ
 
Вечером, ночью, днем и с утра
благодарю, что не умер вчера.

Пулей противника сбита свеча.
Благодарю за священность обряда.
Враг по плечу - долгожданнее брата,
благодарю, что не умер вчера.

Благодарю, что не умер вчера
сад мой и домик со старой терраской,
был бы вчерашний, позавчерашний,
а поутру зацвела мушмула!

И никогда б в мою жизнь не вошла
ты, что зовешься греховною силой -
чисто, как будто грехи отпустила,
дом застелила - да это ж волжба!

Я б не узнал, как ты утром свежа!
Стал бы будить тебя некий мужчина.
Это же умонепостижимо!
Благодарю, что не умер вчера.

Проигрыш черен. Подбита черта.
Нужно прочесть приговор, не ворча.
Нужно, как Брумель, начать с "ни черта".
Благодарю, что не умер вчера.

Существование - будто сестра,
не совершай мы волшебных ошибок.
Жизнь - это точно любимая, ибо
благодарю, что не умер вчера.

Ибо права не вражда, а волжба.
Может быть, завтра скажут: "Пора!"
Так нацарапай с улыбкой пера:
"Благодарю, что не умер вчера". 


НОСТАЛЬГИЯ ПО НАСТОЯЩЕМУ 

Я не знаю, как остальные,
но я чувствую жесточайшую
не по прошлому ностальгию —
ностальгию по настоящему.

Будто послушник хочет к господу,
ну а доступ лишь к настоятелю —
так и я умоляю доступа
без посредников к настоящему.

Будто сделал я что-то чуждое,
или даже не я — другие.
Упаду на поляну — чувствую
по живой земле ностальгию.

Нас с тобой никто не расколет.
Но когда тебя обнимаю —
обнимаю с такой тоскою,
будто кто-то тебя отнимает.

Одиночества не искупит
в сад распахнутая столярка.
Я тоскую не по искусству,
задыхаюсь по настоящему.

Когда слышу тирады подленькие
оступившегося товарища,
я ищу не подобья — подлинника,
по нему грущу, настоящему.

Все из пластика, даже рубища.
Надоело жить очерково.
Нас с тобою не будет в будущем,
а церковка...

И когда мне хохочет в рожу
идиотствующая мафия,
говорю: «Идиоты — в прошлом.
В настоящем рост понимания».

Хлещет черная вода из крана,
хлещет рыжая, настоявшаяся,
хлещет ржавая вода из крана.
Я дождусь — пойдет настоящая.

Что прошло, то прошло. К лучшему.
Но прикусываю, как тайну,
ностальгию по-настоящему.
Что настанет. Да не застану.

1976


* * * 
Нам, как аппендицит,
поудаляли стыд.

Бесстыдство — наш удел.
Мы попираем смерть.
Ну, кто из нас краснел?
Забыли, как краснеть!

Сквозь ставни наших щек
Не просочится свет.
Но по ночам — как шов,
заноет — спасу нет!

Я думаю, что бог
в замену глаз и уш
нам дал мембраны щек,
как осязанье душ.

Горит моя беда,
два органа стыда —
не только для бритья,
не только для битья.

Спускаюсь в чей-то быт,
смутясь, гляжу кругом —
мне гладит щеки стыд
с изнанки утюгом.

Как стыдно, мы молчим.
Как минимум - схохмим.
Мне стыдно писанин,
написанных самим!

Далекий ангел мой,
стыжусь твоей любви
авиазаказной...
Мне стыдно за твои

соленые, что льешь.
Но тыщи раз стыдней,
что не отыщешь слез
на дне души моей.

Смешон мужчина мне
с напухшей тучей глаз.
Постыднее вдвойне,
что это в первый раз.

И черный ручеек
бежит на телефон
за все, за все, что он
имел и не сберег.

За все, за все, за все,
что было и ушло,
что сбудется ужо,
и все еще — не все...

В больнице режиссер
Чернеет с простыней.
Ладони распростер.
Но тыщи раз стыдней,

что нам глядит в глаза,
как бы чужие мы,
стыдливая краса
хрустальнейшей страны.

Застенчивый укор
застенчивых лугов,
застенчивая дрожь
застенчивейших рощ...

Обязанность стиха
быть органом стыда.





"Авось"
   (отрывки из поэмы)

Вступление:
     "Авось" назывется наша шхуна.
     Луна на волне, как сухой овес.
     Трави, Муза, пускай худо,
     Но нашу веру зовут "Авось"!

     "Авось" разгуляется, "Авось" вывезет,
     Гармонизируется Хавос.
     На суше- барщина и фонвизины,
     А у нас - весенний девиз "Авось"!

     Когда бессильна "Аве Мария",
     Сквозь нас выдыхивает до звезд
     Атеистическая Россия
     Сверхъестественное "авось!"

     Нас мало, нас адски мало,
     И самое страшное, что мы врозь,
     Но из всех притонов, из всех кошмаров
     Мы возвращаемся на "Авось".

     У нас ноль шансов против тыщи
     Крыш-ка!
     Но наш ноль - просто красотища,
     Ведь мы выживали при "минус сорока".

     Довольно паузы. Будет шоу.
     "Авось" отплытье провозгласил.
     Пусть пусто у паруса за душою,
     Но пусто в сто лошадиных сил!

     Когда же, наконец, откинем копыта
     И превратимся в звезду, в навоз -
     Про нас напишет стишки пиита
     С фамилией, начинающейся на "Авось".

V. (Молитва Резанова - Богоматери)

     "Ну что Тебе надо еще от меня?
     Икона прохладна. Часовня тесна.
     Я музыка поля, ты - музыка сада,
     Ну что Тебе надо еще от меня?

     Я был не из знати. Простая семья.
     Сказала: "Ты темен." - Учился латыни.
     Я новые земли открыл золотые.
     И это гордыни Твоей не цена?

     Всю жизнь загубил я во имя Твоя.
     Зачем же лишаешь последней услады?
     Она ж несмышленыш и малое чадо...
     Ну, что Тебе надо уже от меня?

     И вздрогнули ризы, окладом звеня,
     И вышла усталая и без наряда.
     Сказала: "Люблю тебя, глупый. Нет сладу.
     Ну что тебе надо еще от Меня?"


Отнесите родителям выкуп
     За жену:
     Макси-шубу с опушкой из выхухоля,
     Фасон "бабушка-инженю",

     Принесите кровать с подзорами,
     И, как зрящий сквозь землю глаз,
     Принесите трубу подзорную
     Под названием "унитаз".

     (Если глянуть в ее окуляры,
     Ты увидишь сквозь шар земной
     Трубы нашего полушария,
     Наблюдающие за тобой),

     Принесите бокалы силезские,
     Из поющего хрусталя,
     Ведешь влево - поют "Марсельезу",
     Ну а вправо - "Храни короля!"

     Принесите три самых желания,
     Что я прятал от жен и друзей,
     Что угрюмо отдал на заклание
     Авантюрной планиде моей!..

     Принесите карты открытий,
     В дымке золота как пыльца,
     И, облив самогоном, сожгите
     У надменных дверей дворца!


Резанов - Конче.

     Я тебе расскажу о России,
     Где злодействует соловей,
     Сжатый страшной любовной силой,
     Как серебряный силомер.

     Там Храм Матери Чудотворной.
     От стены наклонились в пруд
     Белоснежные контрофорсы,
     Словно лошади, воду пьют.

     Их ночная вода поила
     Вкусом чуда и чабреца,
     Чтоб наполнить земною силой
     Утомленные небеса.

     Через год мы вернемся в Россию.
     Вспыхнет золото и картечь.
     Я заставлю, чтоб согласились
     Царь мой, Папа, и твой отец!


1970




* * *
Можно и не быть поэтом
Но нельзя терпеть, пойми,
Как кричит полоска света,
Прищемленная дверьми!

XXL
Нынче время - крупных лаж, 
краж, потерь.
Время - extra-extra-large.
....XXL

Прошлый век нам выдал марку -
"СССР". 
Новый лидер носит майку
...."Экс-экс-эль".

Выше всех на Новом годе
наша ель.
Мы живем по страшной коде -
....XXL

В небе лопаются молнии
Тур Эйфель
примеряет джинсы модные
....XXL

Петр Великий, выдув губки 
С водкой эль, 
акселерат, глушил из кубка
....XXL

XXL - НАШ
ПУТЬ
К ПОБЕДАМ.
ОТСЕЛЬ
ГРОЗИТЬ
МЫ БУДЕМ
ШВЕДАМ.

Мы - нейтрально элегантны
к грязи всей.
Мы - нитратные гиганты
....XXL

У мужчин, как и у женщин,
.....та же цель,
Несогласные на меньшее -
....XXL

Червячок в нас заголился.
Злит прогресс.
Дразнит антиглобализмом
......буквы "S".

Ни экс-Маркс и ни экс-Ельцин -
наш Устав.
Мы желаем, XXL-цы,
чтоб стал мир - большое сердце,
.......extra-love.

У деляги и у лярвы
......на обувке 
скрыты перпендикуляры
......крайней буквы.

Мы, эпоху удивляя 
Буре-натиском, 
кажем перпендикуляры
......"выкусь - накуси"!

2001




Сначала 

Достигли ли почестей постных, 
рука ли гашетку нажала - 
в любое мгновенье не поздно, 
начните сначала! 

«Двенадцать» часы ваши пробили, 
но новые есть обороты. 
ваш поезд расшибся. Попробуйте 
летать самолётом! 

Вы к морю выходите запросто, 
спине вашей зябко и плоско, 
как будто отхвачено заступом 
и брошено к берегу пошлое. 

Не те вы учили алфавиты, 
не те вас кимвалы манили, 
иными их быть не заставите - 
ищите иные! 

Так Пушкин порвал бы, услышав, 
что не ядовиты анчары, 
великое четверостишье 
и начал сначала! 

Начните с бесславья, с безденежья. 
Злорадствует пусть и ревнует 
былая твоя и нездешняя - 
ищите иную. 

А прежняя будет товарищем. 
Не ссорьтесь. Она вам родная. 
Безумие с ней расставаться, 
однако 

вы прошлой любви не гоните, 
вы с ней поступите гуманно - 
как лошадь, её пристрелите. 
Не выжить. Не надо обмана. 


* * *
Теряю свою независимость, 
поступки мои, верней, видимость 
поступков моих и суждений 
уже ощущают уздечку, 
и что там софизмы нанизывать! 

Где прежде так резво бежалось, 
путь прежний мешает походке, 
как будто магнитная залежь 
притягивает подковки! 
Безволье какое-то, жалость... 
Куда б ни позвали — пожалуйста, 
как набережные кокотки. 

Какое-то разноголосье, 
лишившееся дирижёра, 
в душе моей стонет и просит, 
как гости во время дожора. 

И галстук, завязанный фигой, 
искусства не заменитель. 
Должны быть известными — книги, 
а сами вы незнамениты, 
чем мина скромнее и глуше, 
тем шире разряд динамита. 

Должны быть бессмертными — души, 
а сами вы смертно-телесны, 
телевизионные уши 
не так уже интересны. 
Должны быть бессмертными рукописи, 
а думать — кто купит? — бог упаси! 

Хочу низложенья просторного 
всех черт, что приписаны публикой. 
Монархия первопрестольная 
в душе уступает республике. 
Тоскую о милых устоях. 

Отказываюсь от затворничества 
для демократичных забот — 
жестяной лопатою дворничьей 
расчищу снежок до ворот. 

Есть высшая цель стихотворца — 
ледок на крылечке оббить, 
чтоб шли отогреться с морозца 
и исповеди испить. 

1974 


* * *
Почему два великих поэта, 
проповедники вечной любви, 
не мигают, как два пистолета? 
Рифмы дружат, а люди — увы... 

Почему два великих народа 
холодеют на грани войны, 
под непрочным шатром кислорода? 
Люди дружат, а страны — увы... 

Две страны, две ладони тяжёлые, 
предназначенные любви, 
охватившие в ужасе голову 
чёрт-те что натворившей Земли! 

1977 


* * *
Есть русская интеллигенция. 
Вы думали — нет? Есть. 
Не масса индифферентная, 
а совесть страны и честь. 

Есть в Рихтере и Аверинцеве 
земских врачей черты — 
постольку интеллигенция, 
постольку они честны. 

«Нет пороков в своём отечестве». 
Не уважаю лесть. 
Есть пороки в моём отечестве, 
зато и пророки есть. 

Такие, как вне коррозии, 
ноздрёй петербуржской вздет, 
Николай Александрович Козырев — 
небесный интеллигент. 

Он не замечает карманников. 
Явился он в мир стереть 
второй закон термодинамики 
и с ним тепловую смерть. 

Когда он читает лекции, 
над кафедрой, бритый весь — 
он истой интеллигенции 
указующий в небо перст. 

Воюет с извечной дурью, 
для подвига рождена, 
отечественная литература — 
отечественная война. 

Какое призванье лестное 
служить ей, отдавши честь: 
«Есть, русская интеллигенция! 
Есть!» 

1975 


* * *
Не возвращайтесь к былым возлюбленным, 
былых возлюбленных на свете нет. 
Есть дубликаты — 
                 как домик убранный, 
где они жили немного лет. 

Вас лаем встретит собачка белая, 
и расположенные на холме 
две рощи — правая, а позже левая — 
повторят лай про себя, во мгле. 

Два эха в рощах живут раздельные, 
как будто в стереоколонках двух, 
всё, что ты сделала и что я сделаю, 
они разносят по свету вслух. 

А в доме эхо уронит чашку, 
ложное эхо предложит чай, 
ложное эхо оставит на ночь, 
когда ей надо бы закричать: 

«Не возвращайся ко мне, возлюбленный, 
былых возлюбленных на свете нет, 
две изумительные изюминки, 
хоть и расправятся тебе в ответ...» 

А завтра вечером, на поезд следуя, 
вы в речку выбросите ключи, 
и роща правая, и роща левая 
вам вашим голосом прокричит: 

«Не покидайте своих возлюбленных. 
Былых возлюбленных на свете нет...» 

Но вы не выслушаете совет. 

1974 


Порнография духа

Отплясывает при народе 
с поклонником голым подруга. 
Ликуй, порнография плоти! 
Но есть порнография духа. 

Докладчик порой на лектории, 
в искусстве силён, как стряпуха, 
раскроет на аудитории 
свою порнографию духа. 

В Пикассо ему всё не ясно, 
Стравинский — безнравственность слуха. 
Такого бы постеснялась 
любая парижская шлюха. 

Когда танцовщицу раздели, 
стыжусь за пославших её. 
Когда мой собрат по панели, 
стыжусь за него самоё. 

Подпольные миллионеры, 
когда твоей родине худо, 
являют в брильянтах и нерпах 
свою порнографию духа. 

Напишут чужою рукою 
статейку за милого друга, 
но подпись его под статьёю 
висит порнографией духа. 

Когда на собрании в зале 
неверного судят супруга, 
желая интимных деталей, 
ревёт порнография духа. 

Как вы вообще это смеете! 
Как часто мы с вами пытаемся 
взглянуть при общественном свете, 
когда и двоим — это таинство... 

Конечно, спать вместе не стоило б... 
Но в скважине голый глаз 
значительно непристойнее 
того, что он видит у вас... 

Клеймите стриптизы экранные, 
венерам закутайте брюхо. 
Но всё-таки дух — это главное. 
Долой порнографию духа! 

1974 


Правила поведения за столом

Уважьте пальцы пирогом, 
в солонку курицу макая, 
но умоляю об одном - 
не трожьте музыку руками! 

Нашарьте огурец со дна 
и стан справасидящей дамы, 
даже под током провода - 
но музыку нельзя руками. 

Она с душою наравне. 
Берите трёшницы с рублями, 
но даже вымытыми не 
хватайте музыку руками. 

И прогрессист и супостат, 
мы материалисты с вами, 
но музыка - иной субстант, 
где не губами, а устами... 

Руками ешьте даже суп, 
но с музыкой - беда такая! 
Чтоб вам не оторвало рук, 
не трожьте музыку руками. 

1971 


Не пишется

Я — в кризисе. Душа нема. 
«Ни дня без строчки», — друг мой дрочит. 
А у меня — 
ни дней, ни строчек. 

Поля мои лежат в глуши. 
Погашены мои заводы. 
И безработица души 
зияет страшною зевотой. 

И мой критический истец 
в статье напишет, что, окрысясь, 
в бескризиснейшей из систем 
один переживаю кризис. 

Мой друг, мой северный, мой неподкупный друг, 
хорош костюм, да не по росту, 
внутри всё ясно и вокруг — 
но не поётся. 

Я деградирую в любви. 
Дружу с оторвою трактирною. 
Не деградируете вы — 
я деградирую. 

Был крепок стих, как рафинад. 
Свистал хоккейным бомбардиром. 
Я разучился рифмовать. 
Не получается. 

Чужая птица издали 
простонет перелётным горем. 
Умеют хором журавли. 
Но лебедь не умеет хором. 

О чём, мой серый, на ветру 
ты плачешь белому Владимиру? 
Я этих нот не подберу. 
Я деградирую. 

Семь поэтических томов 
в стране выходит ежесуточно. 
А я друзей и городов 
бегу, как бешеная сука, 

в похолодавшие леса 
и онемевшие рассветы, 
где деградирует весна 
на тайном переломе к лету... 

Но верю я, моя родня — 
две тысячи семьсот семнадцать 
поэтов нашей федерации — 
стихи напишут за меня. 

Они не знают деградации. 

1967 


Тоска

Загляжусь ли на поезд с осенних откосов, 
забреду ли в вечернюю деревушку - 
будто душу высасывают насосом, 
будто тянет вытяжка или вьюшка, 
будто что-то случилось или случится - 
ниже горла высасывает ключицы. 

Или ноет какая вина запущенная? 
Или женщину мучил - и вот наказанье? 
Сложишь песню - отпустит, 
	                  а дальше - пуще. 
Показали дорогу, да путь заказали. 

Точно тайный горб на груди таскаю - 
тоска такая! 

Я забыл, какие у тебя волосы, 
я забыл, какое твоё дыханье, 
подари мне прощенье, коли виновен, 
а простивши - опять одари виною... 

1967 
 

Антимиры

Живёт у нас сосед Букашкин, 
в кальсонах цвета промокашки. 
Но, как воздушные шары, 
над ним горят Антимиры! 

И в них магический, как демон, 
Вселенной правит, возлежит 
Антибукашкин, академик 
и щупает Лоллобриджид. 

Но грезятся Антибукашкину 
виденья цвета промокашки. 

Да здравствуют Антимиры! 
Фантасты - посреди муры. 
Без глупых не было бы умных, 
оазисов - без Каракумов. 

Нет женщин - есть антимужчины, 
в лесах ревут антимашины. 
Есть соль земли. Есть сор земли. 
Но сохнет сокол без змеи. 

Люблю я критиков моих. 
На шее одного из них, 
благоуханна и гола, 
сияет антиголова!.. 

...Я сплю с окошками открытыми, 
а где-то свищет звездопад, 
и небоскрёбы сталактитами 
на брюхе глобуса висят. 

И подо мной вниз головой, 
вонзившись вилкой в шар земной, 
беспечный, милый мотылёк, 
живёшь ты, мой антимирок! 

Зачем среди ночной поры 
встречаются антимиры? 

Зачем они вдвоём сидят 
и в телевизоры глядят? 

Им не понять и пары фраз. 
Их первый раз - последний раз! 

Сидят, забывши про бонтон, 
ведь будут мучиться потом! 
И уши красные горят, 
как будто бабочки сидят... 

...Знакомый лектор мне вчера 
сказал: «Антимиры? Мура!» 

Я сплю, ворочаюсь спросонок, 
наверно, прав научный хмырь. 

Мой кот, как радиоприемник, 
зелёным глазом ловит мир. 

1961 



Осень
	              С. Щипачёву
	              
Утиных крыльев переплеск. 
И на тропинках заповедных 
последних паутинок блеск, 
последних спиц велосипедных. 

И ты примеру их последуй, 
стучись проститься в дом последний. 
В том доме женщина живёт 
и мужа к ужину не ждёт. 

Она откинет мне щеколду, 
к тужурке припадёт щекою, 
она, смеясь, протянет рот. 
И вдруг, погаснув, всё поймёт - 
поймёт осенний зов полей, 
полёт семян, распад семей... 

Озябшая и молодая, 
она подумает о том, 
что яблонька и та - с плодами, 
бурёнушка и та - с телком. 

Что бродит жизнь в дубовых дуплах, 
в полях, в домах, в лесах продутых, 
им - колоситься, токовать. 
Ей - голосить и тосковать. 

Как эти губы жарко шепчут: 
«Зачем мне руки, груди, плечи? 
К чему мне жить и печь топить 
и на работу выходить?» 

Её я за плечи возьму - 
я сам не знаю, что к чему... 

А за окошком в юном инее 
лежат поля из алюминия. 
По ним - черны, по ним - седы, 
до железнодорожной линии 
Протянутся мои следы. 

1959 


* * *
Сидишь беременная, бледная. 
Как ты переменилась, бедная. 

Сидишь, одёргиваешь платьице, 
И плачется тебе, и плачется... 

За что нас только бабы балуют 
И губы, падая, дают, 

И выбегают за шлагбаумы, 
И от вагонов отстают? 

Как ты бежала за вагонами, 
Глядела в полосы оконные... 

Стучат почтовые, курьерские, 
Хабаровские, люберецкие... 

И от Москвы до Ашхабада, 
Остолбенев до немоты, 

Стоят, как каменные, бабы, 
Луне подставив животы. 

И, поворачиваясь к свету, 
В ночном быту необжитом 

Как понимает их планета 
Своим огромным животом. 

1958 


Лонжюмо

Авиавступление
 
         Посвящается слушателям
         школы Ленина в Лонжюмо
 
Вступаю в поэму, как в новую пору вступают.
Работают поршни,
        соседи в ремнях засыпают.
Ночной папироской
        летят телецентры за Муром.
Есть много вопросов.
        Давай с тобой, Время, покурим.
Прикинем итоги.
        Светло и прощально
горящие годы, как крылья, летят за плечами.
 
И мы понимаем, что канули наши кануны,
что мы, да и спутницы наши,—
                         не юны,
что нас провожают
           и машут лукаво
кто маминым шарфом, а кто —
                        кулаками...
 
Земля,
   ты нас взглядом апрельским проводишь,
лежишь на спине, по-ночному безмолвная.
По гаснущим рельсам
            бежит паровозик,
как будто
       сдвигают
             застежку
                  на «молнии».
 
Россия любимая,
          с этим не шутят.
Все боли твои — меня болью пронзили.
Россия,
     я — твой капиллярный сосудик,
мне больно когда —
           тебе больно, Россия.
 
Как мелки отсюда успехи мои,
                         неуспехи,
друзей и врагов кулуарных ватаги.
Прости меня, Время,
              что много сказать
                          не успею.
Ты, Время, не деньги,
          но тоже тебя не хватает.
 
Но люди уходят, врезая в ночные отроги
дорог своих
        огненные автографы!
Векам остаются — кому как удастся —
штаны — от одних,
         от других — государства.
 
Его различаю.
         Пытаюсь постигнуть,
чем был этот голос с картавой пластинки.
Дай, Время, схватить этот профиль,
                             паривший
в записках о школе его под Парижем.
 
Прости мне, Париж, невоспетых красавиц.
Россия, прости незамятые тропки.
Простите за дерзость,
           что я этой темы
                         касаюсь,
простите за трусость,
             что я ее раньше
                        не трогал.
 
Вступаю в поэму. А если сплошаю,
прости меня, Время, как я тебя часто
                               прощаю.

 
Струится блокнот под карманным фонариком.
Звенит самолет не крупнее комарика.
А рядом лежит
        в облаках алебастровых
планета —
        как Ленин,
                мудра и лобаста.
 
            1
 
В Лонжюмо сейчас лесопильня.
В школе Ленина? В Лонжюмо?
Нас распилами ослепили
бревна, бурые как эскимо.
 
Пилы кружатся. Пышут пильщики.
Под береткой, как вспышки,— пыжики.
Через джемперы, как смола,
чуть просвечивают тела.
 
Здравствуй, утро в морозных дозах!
Словно соты, прозрачны доски.
Может, солнце и сосны — тезки?!
Пахнет музыкой. Пахнет тесом.
 
А еще почему-то — верфью,
а еще почему-то — ветром,
а еще — почему не знаю —
диалектикою познанья!
 
Обнаруживайте древесину
под покровом багровой мглы,
Как лучи из-под тучи синей,
бьют
   опилки
        из-под пилы!
 
Добирайтесь в вещах до сути.
Пусть ворочается сосна,
словно глиняные сосуды,
солнцем полные дополна.
 
Пусть корою сосна дремуча,
сердцевина ее светла —
вы терзайте ее и мучайте,
чтобы музыкою была!
 
Чтобы стала поющей силищей
корабельщиков,
         скрипачей...
 
Ленин был
    из породы
        распиливающих,
            обнажающих суть
                         вещей.
 
            2
 
Врут, что Ленин был в эмиграции
(Кто вне родины — эмигрант.)
Всю Россию,
        речную, горячую,
он носил в себе, как талант!
 
Настоящие эмигранты
  пили в Питере под охраной,
    воровали казну галантно,
        жрали устрицы и гранаты —
эмигранты!
 
Эмигрировали в клозеты
  с инкрустированными розетками,
     отгораживались газетами
        от осенней страны раздетой,
           в куртизанок с цветными гривами
эмигрировали!
 
В драндулете, как чертик в колбе,
   изолированный, недобрый,
     средь великодержавных харь,
        среди ряс и охотнорядцев,
           под разученные овации
              проезжал глава эмиграции —
царь!
 
Эмигранты селились в Зимнем.
А России
     сердце само —
билось в городе с дальним именем
Лонжюмо.
 
            3
 
Этот — в гольф. Тот повержен бриджем.
Царь просаживал в «дурачки»...
...Под распарившимся Парижем
Ленин
    режется
        в городки!
 
Раз!— распахнута рубашка,
   раз!— прищуривался глаз,
      раз!— и чурки вверх тормашками
        (жалко, что не видит Саша!) —
рраз!
 
Рас-печатывались «письма»,
раз-летясь до облаков,—
только вздрагивали бисмарки
от подобных городков!
 
Раз!— по тюрьмам, по двуглавым —
ого-го!—
Революция играла
озорно и широко!
 
Раз!— врезалась бита белая,
   как авроровский фугас —
      так что вдребезги империи,
         церкви, будущие берии —
раз!
Ну играл! Таких оттягивал
«паровозов!» Так играл,
что шарахались рейхстаги
в 45-м наповал!
Раз!..
 
...А где-то в начале века
человек,
      сощуривши веки,
«Не играл давно»,— говорит.
И лицо у него горит.
 
            4
 
В этой кухоньке скромны тумбочки
и, как крылышки у стрекоз,
брезжит воздух над узкой улочкой
Мари-Роз,
 
было утро, теперь смеркается,
и совсем из других миров
слышен колокол доминиканский
Мари-Роз,
 
прислоняюсь к прохладной раме,
будто голову мне нажгло,
жизнь вечернюю озираю
через ленинское стекло,
 
и мне мнится — он где-то спереди,
меж торговок, машин, корзин,
на прозрачном велосипедике
проскользил,
 
или в том кабачке хохочет,
аплодируя шансонье?
или вспомнил в метро грохочущем
ослепительный свист саней?
 
или, может, жару и жаворонка?
или в лифте сквозном парит,
и под башней ажурно-ржавой
запрокидывается Париж —
 
крыши сизые галькой брезжат,
точно в воду погружены,
как у крабов на побережье,
у соборов горят клешни,
 
над серебряной панорамою
он склонялся, как часовщик,
над закатами, над рекламами,
он читал превращенья их,
 
он любил вас, фасады стылые,
точно ракушки в грустном стиле,
а еще он любил Бастилию —
за то, что ее срыли!
 
и сквозь биржи пожар валютный,
баррикадами взвив кольцо,
проступало ему Революции
окровавленное
           лицо,
 
и глаза почему-то режа,
сквозь сиреневую майолику
проступало Замоскворечье,
все в скворечниках и маевках,
 
а за ними — фронты, Юденичи,
Русь ревет со звездой на лбу,
и чиркнет фуражкой студенческой
мой отец на кронштадтском льду,
 
вот зачем, мой Париж прощальный,
не пожар твоих маляров —
славлю стартовую площадку
узкой улочки Мари-Роз!
 
Он отсюда
       мыслил
            ракетно.
Мысль его, описав дугу,
разворачивала
          парапеты
возле Зимнего на снегу!
 
(Но об этом шла речь в строках
главки 3-й, о городках.)
 
            5
 
В доме позднего рококо
спит, уткнувшись щекой в конспекты,
спит, живой еще, невоспетый
Серго,
 
спи, Серго, еще раным-рано,
зайчик солнечный через раму
шевелится в усах легко,
спи, Серго,
 
спи, Серго в васильковой рубашечке,
ты чему во сне улыбаешься?
Где-то Куйбышев и Менжинский
так же детски глаза смежили.
 
Что вам снится? Плотины Чирчика?
Первый трактор и кран с серьгой?
Почему вы во сне кричите,
Серго?!
 
Жизнь хитра. Не учесть всего.
Спит Серго, коммунист кремневый.
Под широкой стеной кремлевской
спит Серго.
 
            6
 
Ленин прост — как материя,
как материя — сложен.
Наш народ — не тетеря,
чтоб кормить его с ложечки!
 
Не какие-то «винтики»,
а мыслители,
он любил ваши митинги,
Глебы, Вани и Митьки.
 
Заряжая ораторски
философией вас,
сам,
  как аккумулятор,
заряжался от масс.
 
Вызревавшие мысли
превращались потом
в «Философские письма»,
в 18-й том.

 
Его скульптор лепил. Вернее,
умолял попозировать он,
перед этим, сваяв Верлена,
их похожестью потрясен,
бормотал он оцепенело:
«Символическая черта!
У поэтов и революционеров
одинаковые черепа!»
Поэтично кроить вселенную!
И за то, что он был поэт,
как когда-то в Пушкина — в Ленина
бил отравленный пистолет!
 
         7
 
Однажды, став зрелей, из спешной
                        повседневности
мы входим в Мавзолей, как в кабинет
                           рентгеновский,
вне сплетен и легенд, без шапок, без прикрас,
и Ленин, как рентген, просвечивает нас.
 
Мы движемся из тьмы, как шорох кинолентин:
«Скажите, Ленин, мы — каких Вы ждали, Ленин?!
 
Скажите, Ленин, где победы и пробелы?
Скажите — в суете мы суть не проглядели?..»
 
Нам часто тяжело. Но солнечно и страстно
прозрачное чело горит лампообразно.
 
«Скажите, Ленин, в нас идея не ветшает?»
И Ленин отвечает.
 
На все вопросы отвечает
                      Ленин.
 
1963 



Миллион алых роз
музыка Р. Паулса

Жил-был художник один,
Домик имел и холсты.
Но он актрису любил,
Ту, что любила цветы.
Он тогда продал свой дом,
Продал картины и кров
И на все деньги купил
Целое море цветов.

  Припев:
  Миллион, миллион, миллион алых роз
  Из окна, из окна, из окна видишь ты.
  Кто влюблен, кто влюблен, кто влюблен
                            и всерьез,—
  Свою жизнь для тебя превратил в цветы.

Утром ты встанешь у окна,
Может, сошла ты с ума? —
Как продолжение сна,
Площадь цветами полна...
Похолодеет душа,
Что за богач здесь чудит?
А под окном чуть дыша
Бедный художник стоит.

  Припев.

Встреча была коротка,
В ночь ее поезд увез,
Но в ее жизни была
Песня безумная роз.
Прожил художник один,
Много он бед перенес,
Но в его жизни была
Целая площадь цветов...

  Припев.


Старый новый год 

С первого по тринадцатое
Нашего января,
Сами собой набираются
Старые номера.
Сняли иллюминацию,
Но не зажгли свечей,
С первого по тринадцатое
Жены не ждут мужей.

С первого по тринадцатое -
Пропасть между времен.
Вытру рюмашки насухо,
Выключу телефон.
Дома, как в парикмахерской,
Много сухой иглы,
Простыни перетряхиваются,
Не подмести полы.

Вместо метро Вернадского
Кружатся дерева,
Сценою императорской
Кружится Павлово.

Только в России празднуют
Эти двенадцать дней,
Как интервал в ненастьях
Через двенадцать лет.
Вьюгою патриаршею
Позамело капот,
В новом несостоявшееся
Старое настает.

Я закопал шампанское
Под снегопад в саду,
Выйду с тобой с опаскою:
Вдруг его не найду.
Нас обвенчает наскоро
Снежная коронация
с первого по тринадцатое,
с первого по тринадцатое






Медаль ордена "За заслуги перед Отечеством" II степени.

23.12.2008, Россия.
Президент Дмитрий Медведев вручает в Кремле
орден «За заслуги перед Отечеством» II степени
поэту Андрею Вознесенскому.

1959-1964 гг.
Выступление в Политехническом музее
   
 
 
 
Мини галерея